Польется песня вроде бы беспечно,
и песне этой будет ли предел?
И все "горят мартеновские печи",
горит огонь на газовой плите.

И скоро упадут картошек дольки
на сковородку с ловких рук ее.
Как прежде, стол накроется, но только
на три персоны вместо четырех.

Девятиклассница поможет маме.
И, кажется, что это - на сто лет:
раскрытый "Монте Кристо" на диване,
учебник нераскрытый на столе.

Придет к столу седеющий мужчина,
и снова, как в былые времена,
когда уроков в школе не учил я,
начнутся разговоры про меня.

Разве можно - на убой?!
Как цыганка, ты украла
лошадь с кличкою Любовь,
золотом перековала

и ко мне без шпор, удил
прискакала, чтоб умчаться,
лишь подкову на груди
отпечатала на счастье.

2.
Среди всеобщего веселья,
где дым, вино и пьяный люд,
ударит в голову не зельем -
ты вспомнишь вдруг: "Его люблю!"

Партнера бросив, как перчатки,
покинув пир постылых пар,
пролетом лестничным промчавшись,
ты выбежишь на тротуар,

и мимо гула, гари, гама,
подмигивающих такси
в метро подраненною галкой
влетаешь ты, шепча: "Спаси..."

Душа, так долго нагреваясь,
не закипала до поры,
что тряска получасовая
не охладит ее порыв.

И ни андреи, ни сережи
тебя сегодня не спасут.
Ворвешься - только у вахтерши
очки подпрыгнут на носу.

И вот уже на шее виснешь...
А он, дурак, ну как верблюд,
не удивится, не присвистнет...
И вдруг поймет: "Её люблю!"

3.
...Из толстых губ
звук лился стройно:
нет лучше труб
трубы Армстронга.
Поставлю блюз
и сяду
слушать...

Тебя люблю!
Hе надо
лучше!

Вы наблюдали, как темнеют доски
от желтизны своей первоначальной,
сверкающей слепящим ярким солнцем,
до ветхой и угрюмой черноты?

Наверно, нет. Необходимо время,
чтобы увидеть. Так стареют люди,
которых мы встречаем очень редко
и замечаем, как он постарел.

На "Волге" - к Волге! Вот ведь здорово!
И к Жигулям - на "Жигулях"!
Поют - на все четыре стороны:
как говорится, с корабля
на бал.
С рассветом засыпаю я.
Роса уж выпала на веки.
Глаза болят, но не слипаются:
не упустить бы что навеки!

Мы здесь в единый ком спрессованы
грядой и Волгой. Между ними -
авангардистом нарисованный,
наш лагерь кляксами цветными.

Под этим прессом выживали
И на берег с гитарной пристани
девятым валом лились истины,
как сок из соковыжималки.

...А будет грустно, пусто, худо ли,
я вспомню, чтобы вновь воскреснуть,
тех чудаков, держащих удочки,
ловящих терпеливо песню.

Стромынка... Старые Сокольники...
Трамвай за Яузу спешит...
Словами, фразами спокойными
здесь маскируют боль души.

Подковою общага выгнута.
Был зодчий щедр и лих, как царь:
он зданием, давно воздвигнутым,
удачи пожелал жильцам.

И не ошибся этот мастер бы,
создав столь сладостный завет,
но так пронзительно стремятся быть
счастливыми здесь в двадцать лет.

Hа завтрак - кофе, спят без ужина
(диета!), "Кент", букет гвоздик...
Hикак "испанкам" и "француженкам"
любовь лишь не перевести.

Романом новым рассмешит одна
подруг ("Сменила мужика!"),
вдруг разрыдавшись неожиданно,
размажет краску по щекам.

Hе стоим и последней сволочи,
убить готовой за рубли,
мы все, которые позволили
вот так страдать из-за любви.

Скрывая гору горя горького,
зажжешь ты спичку наконец
и, затянувшись, бросишь коротко,
как отпущение: "Подлец!"

Казалось, все уляжется, устроится...
Планета проводила их влюблённо...
Но Бог действительно не равнодушен к троице,
и актуально творчество Рублёва.

Дыханье затаив, ждала Вселенная,
чем кончится проклятый этот год.
...Декабрь. Нью-Йорк. В упор убили Леннона.
Маньяк собой весьма остался горд.

Банальность аналогий опостылела.
Но что же делать, если без конца
корысти, зависти, мещанства, лжи бастилия
и подлый выстрел обрывают жизнь творца!

Будь трижды проклят над немыми менестрелями
убийц озлобленных злорадствующий оскал!
Земля как будто в трех местах прострелена:
кровоточат Париж, Нью-Йорк, Москва.

Сберечь пытаясь тщетно остальных,
еще не по-осеннему высокое,
рыдало небо по Дассену и Высоцкому,
соль слез людских смывая с мостовых.

Пасть на колени у Москвы-реки, до Сены
нагнуться низко, горечи отпить?..
Звучит в душе "Ete Indien" Дассена,
как "Бабье лето", как "Let It Be".

От этих мыслей не уйдешь никак.
Осиротел Париж, Нью-Йорк, Москва...
Три мастера, три барда, три художника
не сделали последнего мазка.

1.

Короны клены сбросили.
Крон золотые россыпи
по переулкам осень разметала.
Лишь стоило ворваться ей,
и - антидевальвацией -
избыток драгоценного металла.

С учтивыми манерами,
как желтыми монетами,
листвою осень землю покрывала.
А дворники-старатели,
как никогда, старательны,
снимали золотое покрывало.

Трамваем мимо Банного
катались до Безбожного,
нашли у Ботанического сада
охапки контрабандного
товара, что беспошлинно
на крыше вез трамвай пятидесятый.

Так с бабьим летом добрым мы
прощались. Осень теплыми
ветрами переулки продувала.
Бродили Самотёчными,
шуршали суматошными
под нашими подошвами
веснушками осенних тротуаров.

Упали морозы.
Заплачу стихами.
Звенящие слезы
замерзнут, стекая,
и станут строками
вины и утраты.
Моя дорогая!
Опять до утра ты
со мной, и немые
глотаю упреки.
Горячие мысли...
Холодные строки...

А мая гастроли
всего до зимы лишь.
Морозы ли строги?
Дожди ли все смыли?
Холодные строки...
Горячие мысли...

Ни мыслей, ни строчек
не надо. Как Герда,
ты просишь кусочек
горячего сердца.

Его ты пыталась
оттаять слезами,
но слез не хватало,
они замерзали.

Прощанья решенье,
да все не уходим.
Прощенья прошенье...
Простишь?

С Новым годом...

Ливень лупит липы
и листает листья.
Льстит он листьям либо
просто любит литься.

В лабиринтах улиц
ливень лужи лижет,
лаком полирует
лестницы и крыши,
арки, каннелюры,
лоджии и ниши.

Он ласкает лица,
и ликуют люди.
Ливень любит литься,
долго длиться любит.

Hе линялой ленью -
ланью торопливой,
пламенным оленем -
льется лавой ливень.
Затопил аллею...
Платья льнут к коленям...

Двое, встав под липой,
лепестки рвут лилий.
Любит? Либо - либо...
Любит? Или - или...
Теплых капель лепет
в лапах лип пленит их,
локоны лелеет,
длани и ланиты.

Любит ли, не любит?
Лик личин на лицах?
...Ливень липы лупит,
долго любит литься,
поливает клумбы,
вечно будет длиться.

В геопартии - отрада:
пополнение отряда.
Хомячиная любовь
в нежный вылилась клубок.

Эх, раз, еще раз...
Сколько хомячат у нас?
С пятнами, без шерсти...
Пятеро иль шестеро?

Дядя Боря Калмыков -
нехороший дядя:
он не любит хомяков,
гладит, косо глядя.

Радуется Оленька:
"Ой, какие голенькие!
Костя с тетей Людой
кормят их и любят".

Боря брови приподнял
и в затылке почесал:
"Подрастает ребятня
не по дням, а по часам!

Не будь я Боря Калмыков -
суп сварю из хомяков.
Эх, раз, еще раз...
Суп у нас - как на заказ!"

А Эмиль Семеновна
смотрит изумленно:
"Эх, раз, еще раз...
Нужен с ними глаз да глаз!

Кто их гречей накормил?
Как сварю я на гарнир
гречневую кашу?
Теперь меня накажут!"

А водитель Слава
думает: "Вот славно!
Раз у Флоры - хомячата,
нужно водку распечатать.

Будем мы у хомячат
день рожденья отмечать.
Эх, раз, еще раз,
еще много-много раз!"

Май - к концу...
Ночь...
Окно - словно настежь раскрытая книга.
Не сумею заснуть,
зачитаюсь полночной Москвой.
Разорву тишину,
задохнусь полусдавленным криком,
величавой грамматикой ночи
пораженный насквозь.

Силуэты панельных домов,
как страницы,
исписаны буквами окон
и являют стихи
эрмитажных аркад,
колоннад
и ажурных оград.

Эти черновики
не окончены, брошены Богом.
Надо переплести...
Да простится такой плагиат!

Многоточье неонов шоссе
заменю я огромною точкой,
самой яркой из всех фонарей -
не уснуть в ее желтом плену.
Полнолуние в мае!
Как в театре,
движением точным
кто-то день начинает,
гася постепенно луну.

Ветром волн валы вздымало
ниоткуда в никуда.
Выступало из тумана
чудо-юдо - Аю-Даг.
Морду в море окунало:
мол, попью, не загрызу.
Солнце шкуру потрепало
и упало за Гурзуф.
Ударяла Адаларам
в зубы черная вода...

Четверть века отдаляла
пионерские года.
Снова я в Крыму. Шлет детство
чью-то удаль мне сюда.
От тебя куда мне деться,
чудо-юдо Аю-Даг?
Поднялись или скатились?
Вот, Серега, в этом суть.
Барабан и горн сгодились
для музея Суук-Су.
Да беда ли наше горе?
Пал "израненный трубач"...
Денежку не брошу в море:
лишь бумажки, ну хоть плачь!
Жизнь идет, я понимаю,
есть уроны у любви.
Уезжая, поменяю
я купоны на рубли.
Видно, солоно хлебавши
чуя юга вкус, чудак,
утолить не смог ты жажды,
чудо-юдо Аю-Даг.
Доверяй, Сережка, лазам.
Твое горе не беда:
ерунда - фингал под глазом,
у отца бывало два.

...Солнце лагерников будит,
будто утро стаю птах.
Пей, у моря не убудет,
чудо-юдо Аю-Даг!

Мой дед писал стихи,
бумагу изводил.
Он честно посвятил
ее в свои грехи.

Не слыл он ни плохим
и ни большим поэтом:
его стихи поведал
родительский архив,
как будто документ,
что умничал, глупил,
что жил он - как умел
и как умел - любил.

Писал и был таков,
пусть несколько рисуясь.
Материализуя
свой дух в столбцах стихов,
создал сей самиздат,
чтоб томик, желт и тонок,
до дыр его потомок
потом мог залистать,
чтобы его душа,
пылинка мирозданья,
из строчек вырастая,
во плоть мою ушла,
чтобы творил, как визу
в пространство лет, стихи,
согласно и Гафизу,
и диалектике.

Дождь времени не смыл
философов набросок -
риторику вопроса
"В чем наших жизней смысл?"

Я напишу тебе стихи.
(Попробую: авось - случится.)
Не спится нынче... Пустяки.
Зато - апрель! Капель стучится
в окно.
А рядом в темноте
твое тревожное дыханье.
И мысли вертятся не те,
и не отделаться стихами.

Двенадцать лет тобой храним?
Иль Господом? Сей трудный выбор
тот, что явился спеть пред Ним,
сам сделал: написал - и выбыл
в небытие.
А ты держись!
Зима прошла, короче ночи.
Нам дюжину отбила жизнь,
Бог даст, и чертову проскочим.

В соседней комнате сопит
наш непутевый третьеклассник.
"Любимая, (диск помнишь?) спи,
не мучай душу..." Нынче праздник
на нашей улице.
Вздохни
поглубже - дочь приснится.
Я напишу тебе стихи,
и нам с тобою все простится.

Рines, bines and sealions!
Gulls are crying, birds are flying!
I am fine to the nines,
get the rhyme from the Nine.
I don't need to stay in line
buying things from Calvin Klein:
I'll find very fine
satisfying best design.
I don't mind drinking wine,
dine fine - uр to dying,
having been in the sunshine,
dreaming Oakland to be mine!